Результат был нужен к марту. В марте нам должны были дать путевку. А дело продвигалось настолько медленно, что можно было сказать, что оно вообще не продвигается. Я начал нервничать. И чем больше нервничал, тем больше старался приучить его к горшку. И чем больше старался, тем меньше это у меня получалось.

Где логика? В чем смысл?

Я выполнял все рекомендации, вычитанные из интернета. Поставил горшок на видное место – чуть ли не посередине гостиной. Не заставлял им пользоваться, а ласково просил. Приводил в пример других детей…

В то утро мы были с ним дома одни. Он только что проснулся. «Доброе утро, малыш. Нужно сесть на горшочек. Ты не против?»

 Он был не против. Он сел. Он сидел и улыбался. Чтобы было не скучно, попросил игрушку. Посидел. Поиграл. Встал. Горшок был сухим. Я помог ему надеть штанишки. Он зашел на ковер. И радостно оросил его.

Это повторилось в тот день несколько раз. Я умолял его не делать этого. Просил садиться на горшок. Или говорить мне, когда ему захочется. Или хотя бы снимать штанишки. И он меня послушался. Он снял штанишки. И показал все, на что был способен. Удивляясь объемам содеянного и бессмысленности происходящего, я не выдержал. Я стал выкрикивать фразы о том, что он меня не любит. Что делает это мне назло. Что я не покажу ему «Смешариков». Не дам сока. И что его не возьмут в садик.

Он удивлено посмотрел на меня. И горько заплакал. И тут я почувствовал, что тоже готов разреветься. От жалости к нему. От ощущения собственного бессилия. От отчаяния. От понимания того, что я плохой, плохой отец…

Никто не обещал, что будет легко

Заводя ребенка, мы (как и все молодые родители) мечтали исключительно о приятном. О поцелуях и объятиях. О том, какой он будет красивый и умный. Как всем нам будет весело. Конечно, мы были готовы и к пеленкам, и к ночным бдениям. Поначалу. Подразумевалось, что постепенно все эти проблемы должны были «рассосаться» сами собой. Пеленки – стать сухими. Ночи – спокойными. А жизнь – сказкой.

Правда оказалась несколько более приземленной. Выяснилось, что ребенок не собирается подстраиваться к нашим нуждам. К нашему стилю жизни. К нашему ритму и к нашим привычкам. Что это нам нужно подстраиваться под него. Работать в перерывах между исполнениями обязанностей няньки. Спотыкаться о разбросанные игрушки. Оттирать с дивана пятна сока. Собирать осколки разбитой вазы. Быть в непреходящем напряжении, ловя краем глаза и кончиком уха любые его попытки причинить себе боль или подвергнуть себя опасности. Терпеть его капризы. В тысячный раз разбирать и собирать этот дурацкий­автомобиль­он­же­конструктор. Стараться не раздражаться при звуках непрекращающегося нытья. Безуспешно понять, чего же ему сейчас от вас хочется. Пытаться часами уложить его спать. И постоянно следить, чтоб не описа… Что? Мокрый? Опять?

Свободу малышам!

Границы дозволенного. Я об этом где–то читал. Или слышал по телеку. Им, малышам, нужны правила. Понятные и простые. На уровне «можно–нельзя». Они, эти малыши, испытывают в этом потребность. Настоятельную. Это дает им чувство защищенности. И нет для них задачи важнее. Им точно нужно знать, что можно, что нельзя, что опасно, что нет, что хорошо, что плохо. Они требуют, чтобы информация была достоверной. И верят только одному источнику этой информации – собственному опыту.

«А если так – что скажет мама? Молчит. А так? Ворчит. А так? Злится. Всегда злится? Или это случайность? Повторим. И вправду злится. Проверим­ка еще разочек…» А мама бессильно падает на стул. У нее опускаются руки. Наворачиваются слезы. На помощь приходит папа. «Ага! Про маму все ясно. А что на это скажет папа?»

Увы, но так мир устроен: границы возможного определяются запретами. Нет, ножницы брать опасно. Нет, плита горячая. Нет, с пола есть нельзя. Нет. Нет. Нет. Скажите, что бы было с вами, если бы вы слышали это слово так же часто, как маленький ребенок? Вот­вот. И ему это не нравится. И он тоже протестует. И выражает свой протест самым доступным способом. «Уж пописать­то, когда и куда хочется, я пока волен! Свободу малышам!»

В действиях ребенка всегда есть логика. Приходится это признать. Просто мы ее чаще всего не понимаем. Или не хотим понять? И злимся от этого. От этого?

Только честно!

Честно? Гм… Я злюсь на… На... На… Да на себя я злюсь! Это у меня не получается приучить его к горшку. Это я чувствую бессилие. А бессилие всегда рождает – правильно! – гнев. И это мне страшно. Что его не возьмут в садик. И мы с женой не сможем полноценно работать. Выплатить кредит. Съездить в отпуск. Поменять машину.

И так во всем. Он не засыпает – мне завтра рано вставать, я боюсь, что не успею сделать свою работу. Он разбросал игрушки – мне убирать, я боюсь, что мне не хватит сил и времени на другие домашние дела. Он бегает и может упасть – а страшно­то мне. И это приходится признать. И принять. И позволить себе бояться. Дать себе такое право. Тогда, глядишь, и в гнев впадать не захочется.

– Да на тебе лица нет, – сказала мне моя приятельница–психолог. – Что случилось?
– Я накричал на ребенка. А он такой маленький…
– Скверно. Как себя чувствуешь?
– Ужасно.
– Я тебе открою один секрет, – она заговорщицки наклонилась ко мне. – Время от времени все кричат на своих детей. Это плохо. Но это правда. И есть верный способ накричать на него еще один раз.
– Какой?
– Ненавидеть себя за это.
– И что же делать?
– Пожалеть.
– Мне его и так жалко.
– Да не его. Себя!

У нас все получится

Я не умею себя жалеть. Учусь. Пока получается плохо. Но я уже знаю, что могу устать. Могу чего­то бояться. Что­то любить, а чего­то не принимать. Потому что я живой. Я такой же, как все. Не железный. Было бы желание.

Говорят, что если очень хочешь, но не знаешь как – тебе покажут. Обязательно. Как мне показали. Когда, спустя какое­то время, моя рука в очередной раз нащупало мокрое пятно на штанишках моего малыша, реакция была слишком быстрой: «Да когда же это закончится!» – воскликнул я. Он внимательно посмотрел на меня. Подошел ко мне. И обнял. Ему стало меня жалко: «Да ладно ты, не переживай так!» – я это не услышал, он пока такими фразами еще не говорит. Я это почувствовал.

Когда вечером я рассказал об этом жене, она рассмеялась:

– Какой он милый!
– Да, но проблема­то никуда не ушла.
– Какая проблема?
– Горшок.
– Во–первых, он уже садится на него гораздо чаще, – сказала жена спокойно.
– А во­вторых?
– До сентября научится.
– До какого сентября? Ведь путевку дадут в марте!
– Путевку – в марте. А в садик – в сентябре.

Прости меня, малыш. За то, что я ругался. Так уж получилось. И знаешь – у нас с тобой все получится. Было бы желание…